В первые годы двадцатого столетия Роберт Грейниер, человек, чьи руки привыкли к топору и костыльному молотку, надолго покидал свой дом. Его жизнь была связана с лесом и стальными путями: он рубил вековые сосны, укладывал пропитанные креозотом шпалы, возводил опоры для мостов через холодные северные реки. Работа уводила его далеко, на месяцы, в глухие места, где единственным обществом часто были такие же, как он, изнурённые тяжким трудом люди.
Вокруг кипела стройка, менялся сам облик огромной страны. Грейниер видел, как через непроходимые чащи и болота медленно, но неотвратимо продвигалась стальная колея. Он слышал рёв паровозов, где раньше звучал лишь ветер и звериный вой. Но эти перемены приходили не сами по себе. Их цену он знал не по газетным сводкам, а по лицам соседей по бараку, по сломанным судьбам, проходившим мимо него.
Цену платили простые рабочие, вчерашние крестьяне, оторванные от своей земли. Они гибли под сорвавшимися брёвнами, калечились, не выдерживая шестнадцатичасовой каторги. Цену платили и тысячи трудовых мигрантов, стекавшихся на стройки из разных губерний и даже стран в поисках заработка. Их жизнь в тесных, грязных вагончиках, их тоска по дому, их молчаливая покорность судьбе — всё это было частью той огромной машины, что перемалывала человеческие силы ради общего прогресса.
Роберт наблюдал, как меняется не только пейзаж, но и сами люди вокруг. Одни ломались, спивались, пытаясь заглушить усталость и безысходность. Другие закалялись, находия в этом адском труде странное братство и цель. Он видел, как зарождалось глухое недовольство, как в разговорах у костра после смены проскальзывали первые робкие слова о правах, о несправедливости. Страна двигалась вперёд, но шаги её были тяжёлыми, и отдавались они эхом в усталых сердцах тех, кто эту дорогу прокладывал.
