Вернувшись в Альбукерке после изматывающего промотура, Кэрол Стурка, известная авторша любовных романов, обнаружила мир, перевернувшийся с ног на голову. Тишина. Не буквальная — звуки-то остались, — но та привычная фоновая нота человеческого недовольства, споров, раздражения исчезла. Лабораторная авария, о которой в новостях говорили как о незначительном инциденте, обернулась катастрофой иного рода. Учёные, работавшие с образцами загадочного космического сигнала, невольно выпустили в атмосферу не просто вирус. Это был агент фундаментальной перестройки.
Патоген, окрещённый впоследствии «Хором», стремительно охватил планету. Он перестраивал нейронные связи, открывая людям прямой телепатический канал. Исчезла необходимость в словах, а с ними — и в недопонимании. Но главным «побочным эффектом» стала радикальная биохимическая толерантность. Гнев, зависть, агрессия, страх — эти эмоции оказались просто выключены на физиологическом уровне. Человечество погрузилось в состояние спокойного, коллективного блаженства. Войны прекратились в одночасье. Границы, государства, полиция — всё это потеряло смысл для нового, единого и счастливого вида.
Кэрол стояла у окна своей квартиры, глядя на улыбающихся, молчаливых прохожих, общающихся одними взглядами, и чувствовала ледяной ужас. Вирус не тронул её. Как и горстку других людей по всему миру — статистическую погрешность, иммунную аномалию. Их сознание осталось прежним: шумным, одиноким, полным противоречивых чувств. Той самой «несовершенной» человеческой начинки, из которой она десятилетиями плела свои истории о страсти, ревности, боли и примирении.
Этот новый миропорядок был для неё кошмаром. Исчезла не только конфликтность — исчезла сама драма, без которой немыслима жизнь, любовь, творчество. Её читатели теперь были частью безликого, удовлетворённого коллективного разума. Её книги стали артефактами мёртвой эпохи, как наскальные рисунки.
Но Кэрол Стурка не собиралась смиряться. Её одиночество было не слабостью, а оружием. Пока «Хор» пел свою сладкую колыбельную всему человечеству, в её душе зрело тихое, непримиримое сопротивление. Она не хотела разрушать этот «рай» из мести. Она хотела вернуть людям право быть несчастными. Право на частные мысли, на ссоры, на слепую, нелогичную страсть. Право на ту самую человечность, которую теперь считали болезнью.
Её план только начинал формироваться — опасный, безумный, единственный шанс вернуть миру его прежние, яростные и живые краски. Она была одной из немногих, кто ещё помнил, каково это — чувствовать. И она была полна решимости напомнить об этом всем.
